Окно оттаяло, на подоконнике лужа, Барсик сбежал в очередной кошачий загул, а гора в окне стала разнопестрой: рыже-бурой, мутно-зеленоватой… Учуяв весенние токи и ароматы, мы идем за березовым соком. Тропинка, ведущая к водомерному посту, узкая и вязкая, идти скользко, голову кружит запах апрельской земли. По обочине выглядывают, пока робко, лиловые цветы медуницы. Мы с братом идем, стараясь успеть за торопыгой папой. Чернушка трусит след в след, по водомерному мосту бежать боится, но после наших уговоров проскакивает (деваться некуда, надо поспешать за нами). Где попало мы сок не берем. Берез, конечно, везде уйма, но мы идем дальше и дальше, потом начинаем взбираться на гору. Я пыхчу паровозиком, цепляюсь за таволожник, который всяко разно сдержит, обливаюсь потом, но папа руку не подает: он выращивает из нас с братом спартанцев, а из меня Жанну воительницу, не меньше, или, по-нашему, огонь-девчонку. Иди и не хнычь, пощады не жди!

Наконец мы выбираемся на березовый косогор, который больше всего пригрет солнцем. Здесь остались последние ошметки снега, и уже из-под бесцветных косм пожухлой старой травы выглядывает свежая и молодая, такая вкусная на вид травка! Высунули робкий нос ветреницы, маячат белыми стайками, дрожат под ветром.

Спешить не хочется, манит прилечь (нельзя: земля еще отдает зимний холод); отдышаться бы, расслабиться…

Папа достает из рюкзачка большой охотничий нож и делает пробную зарубку. Из светлой раны часто-часто, звонко-весело начинают бежать светлые капли – весенняя березовая кровь. Она переполнила древесные жилы и готова напоить нас, жаждущих прикоснуться к простому природному таинству. Я ломаю и обкусываю соломинку, и, ткнув ее в белую древесную ямку, тяну и тяну березовое прозрачное молоко. И не оторваться!

В зарубку кладется чистая марля и по ней сок проводится в бутылку. Кажется, капелька по капелюшке, а когда мы обходим пять-шесть берез и возвращаемся, бутылка уже полна, и надо ставить новую. У сока в бутылке другой вкус, сладковатый, отдает деревом.

Недалеко муравейник, оживший, хлопочущий. В него я тоже сую свою соломинку и потом ее вкусно облизываю: муравейкина кислота сводит скулы!

Брат подстилает куртку, и мы садимся. Я ложусь лицом к ветренице и дышу землей. Мы с Маринкой решили не рвать больше цветов, никаких. Сорвешь эту ветреную неженку, только донесешь до дома, а она уже и уснула. Если и оживет, поднимет кремовую головку цветок, то стоит совсем мало, день-другой. А жарки и венерин башмачок вообще в Красную книгу занесены!

После того как сок взят, надо помочь березе залечить рану (думаю, отец мысленно просил у березы прощения за эти зарубки): надо вырыть немного весенней земли прямо с травой и замазать погуще раненое место.

Хорька гоняли в детстве, наверное, все приличные – и особенно чуждые всяким приличиям дети. Наше привольное царство-государство было усеяно огородами, малыми-захудалыми – и обширными-тучными, изобильными, больше на поля, чем на огороды похожими. Округу нашу мы изучили вполне, знали, где чей огород и к какому огороду можно было подобраться в потаенную минуту, к какому нет. Конечно, кое-кто из сельских куркулей так огораживал заветную плантацию мощным даровым лесхозовским тесом, что мышка не прошмыгнется, суслик не просунется, воробушек поопасится сесть на такой заборчик. Зачастую прямо у забора из грубо сколоченной будки выскакивал такой цербероподобный Пушок с теленка ростом, с массивной, местами поржавевшей цепью, что мы улепетывали без оглядки, сопровождаемые вдогонку громоподобным буханьем. Иные бережливые (но это, слава Богу, встречалось редко) обтягивали забор поверху колючей проволокой – какое там хорькование, нет, ну фашисты натуральные!

Но были и огородики на отшибе, словно предназначенные для того, чтобы малолетний пролаза осторожной тенью махнул через низкие перекладины изгороди. Махнул – и, как тать в нощи, лисьей повадкой, понизу,

вкрадчиво, дорвался наконец до истекающей жарким июльским соком виктории… Отчего это ворованный плод так сладок?

Как будто не хватало нам своей огородной снеди! Почему так манит чужое – у соседа и горох слаще, и огурцы крупнее, а малина наливная так и выглядывает между штакетин – только руку протяни!

Ягоды были особенно притягательны для нашего девичьего завидущего глаза. Ну, смородину, допустим, папаня нес ведрами из тайги, жимолость таежную мы только пробовали – так, ягодку-другую, а стакан ее ведь не съешь – горькая, терпкая… А вот кружевные кусточки садовой виктории и колючие малинники соседей манили неодолимо.

Пишу вот и понимаю, что перемигиваюсь с астафьевской «Одой русскому огороду», перед которой не дышу, благоговею в тишине вечернего чтения, запах которой чую, знаю с детства.

А еще мы были охотники за горохом. Его никогда не бывало много – только вчера натрескались зеленых полузрелых лопаток от пуза, а сегодня залезли в стюрины владения, нагребли в подол скрипящих стручков – и теку!

Награбленное съедалось где-нибудь на речке, на полянке, на теплом бревнышке.

Бывало, что и застукают на месте озорства нашего – но чаще сходило с рук, потому как мы разведчики острожные, а еще быстроногие – ловите!

По другую сторону улицы (на задАх) было огромное поле, всегда чем-то засеянное. Это, например, была кукуруза (мы ели её «молочную») или горох. это вообще деликатес, мы просто объедались им. В ход шли даже стручки. Разжёвывая и выплёвывая, мы «добывали» сладкий стручковый сок.

Невысокая такая травка с розовым цветочком, называемая нами редиской, потомучто стебелёк по вкусу был очень похож на вкус этого овоща, тоже была у нас в почёте.

Роксолана — скорее всего это был репис. У нас тоже вдоль полей (для снегозадержания) были посадки из лиственных, а впереди них — ряда — 2-3 кустарника реписа. Он не прихотливый (ни полива ни ухода). Похож на смородину, только лист не душистый. Зато ягодка — действительно «м-м-м». Ягоды — море, на всех хватало, поэтому в огороде не сажали (зачем место тратить), мы все время ездили собирали — компоты обалденные — лучше нету. А вот в городе они «не успевали» созревать........

Так «калачики» — это трава просвирник! Ну вот на 5-м десятке узнала правильное название, хотя все равно они для меня просто «калачики» навсегда.

А еще у бабушки недалеко от села была большая посадка шелковицы, и черной. и белой. Мы с компапнией на целый день туда уходили и объедались. Шелковица ж вкусная сразу с дерева, потом уже не тот вкус. А в посадке вокруг колхозного поля было много кустов смородины, какой-то особый сорт, ни у кого в саду таких кустов не было, м-м-м, вкуснятина.

А еще помню, любили мы молодой зеленый горошек обжаривать с солью на подсолнечном масле. Эх, надо будет этим летом повторить.

Хочу назад в СССР! И е потому, что молодость, а потому, что всё было как и должно было быть! Особенно для детей и взрослых! То есть для ВСЕХ! Моя мама согласна (спрашивал)

В Молдавии вообще были целые пасадки грецких орехов,диких абрикосов,дикой черешни.За дикой черешнью ходили с вёдрами,всегда на зиму закрывали из неё много компота.

Пару лет назад побывал опять в Молдавии,и грустно стало оттого что многие пасадки моего детства уже вырубили