Скрипнут половицы в старом бараке (в одну несчастливую ночь книжный сгорит вместе со всем содержимым!) – и вот мы уже входим в магазин. В небольшой комнатке — прилавок со всякой канцелярской всячиной, а подальше деревянные лавки с книгами и высокие, под потолок, стеллажи. Новых, свежих, интересных книг, как я теперь подозреваю, было немного. Но я отчетливо помню, как мы покупали черно-синий том астафьевской «Царь-рыбы» Красноярского книжного издательства. И до сих пор эта книжка у родителей жива: совсем потемнела, вытерлась, замаслилась обложка и страницы пожелтели, залистана-зачитана, затаскана книжица эта… Правда, Астафьева я полюбила раньше, словно случайно: мы с мамой отправились к ее родственникам в Казахстан и на сутки почти застряли в Ачинске – ждали пересадку. Помню, мама как-то нервничала по этому поводу, ночевали мы в «Комнате матери и ребенка», а в станционной книжной лавке одна женщина нам стала расхваливать самым сердечным образом две роман-газеты, где был напечатан еще неизвестный нам астафьевский «Последний поклон». «Купите, не пожалеете», — добавила женщина. Наверное, у мамы было тонкое читательское чутье – она таки купила незнакомое что-то, а вдобавок, по моей горячей просьбе, приобрела «Белого Бима, Черное ухо», который был нам давно и слезно знаком по фильму. И я упала в Астафьева и Троепольского, и не заметила, как минули сутки в Ачинске, и на вагонной полке, в полутошнотном состоянии (вы же знаете, я поездок вообще не переносила) взахлеб-навзрыд читала «Поклон» и «Бима». И было мне тогда – ни много ни мало – десять лет. Помню чувство узнавания родных слов-прибауток, интонаций, даже движений героев. Я их слышала вживую, как соседа Серегу Кузьмина или маринкину бабушку Анну Семеновну. Наши они были все, и места были наши, и Енисей, еще не виденный, но уже навсегда щедро подаренный, принятый всем существом…